.... - Они называют мои книги безнравственными, - говорил Золя, - в силу тех же самых причин, по которым считают безнравственными ваши картины, Анри. Публика не способна понять, что в искусстве нет и не может быть моральных критериев. Искусство аморально, как аморальна и жизнь. Для меня не существует непристойных картин или непристойных книг - есть только картины и книги дурно задуманные и дурно написанные. Шлюха Тулуз-Лотрека вполне нравственна, ибо она являет нам ту красоту, которая кроется под ее отталкивающей внешностью; невинная сельская девушка у Бугро аморальна, ибо она до того слащава и приторна, что достаточно взглянуть на нее, чтобы вас стошнило!
- Да, да, это так, - кивнул Тео.
Винсент видел, что художники уважают Золя не потому, что он достиг успеха - сам по себе успех в его обычном понимании они презирали, - а потому, что он работает в такой области, которая казалась им таинственной и невероятно трудной. Они внимательно прислушивались к его словам.
- Человек с обыкновенным мозгом мыслит дуалистически: свет и мрак, сладкое и горькое, добро и зло. А в природе такого дуализма не существует. В мире нет ни зла, ни добра, а только бытие и деяние. Когда мы описываем действие, мы описываем жизнь; когда мы даем этому действию имя - например, разврат или непристойность, - мы вступаем в область субъективных предубеждений.
- Но, послушайте, Эмиль, - возразил Тео. - Разве народ может обойтись без стандартных нравственных мерок?
- Мораль похожа на религию, - подхватил Тулуз-Лотрек. - Это такое снадобье, которое ослепляет людей, чтобы они не видели пошлость жизни.
- Ваша аморальность, Золя, не что иное, как анархизм, - сказал Съра. - Нигилистический анархизм. Он уже давно испробован, но не дал никаких результатов.
- Конечно, мы должны придерживаться определенных правил, - согласился Золя. - Общественное благо требует от личности жертв. Я не возражаю против морали, я протестую лишь против той ханжеской стыдливости, которая обрызгала ядовитой слюной "Олимпию" и которая хочет, чтобы запретили новеллы Мопассана. Уверяю вас, вся мораль в сегодняшней Франции сведена к половой сфере. Пусть люди спят, с кем им нравится! Мораль заключается совсем не в этом.
- Это напомнило мне обед, который я давал несколько лет назад, - начал Гоген. - Один из приглашенных говорит мне: "Вы понимаете, дружище, я не могу водить свою жену на ваши обеды, потому что там бывает ваша любовница". - "Ну, что ж, - отвечаю я, - на этот раз я ее куда-нибудь ушлю". Когда обед кончился и супруги пришли домой, наша высоконравственная дама, зевавшая весь вечер, перестала наконец зевать и говорит мужу: "Давай поболтаем о чем-нибудь неприличном, а потом уж займемся этим делом". А супруг ей отвечает: "Нет, мы только поболтаем об этом, тем дело и кончится. Я сегодня объелся за обедом".
- Вот вам и вся мораль! - воскликнул Золя, перекрывая хохот.
- Оставим на минуту мораль и вернемся к вопросу о безнравственности в искусстве, - сказал Винсент. - Никто ни разу не называл мои полотна неприличными, но меня неизменно упрекали в еще более безнравственном грехе - безобразии.
- Вы попади в самую точку, Винсент, - подхватил Тулуз-Лотрек.
- Да, в этом нынешняя публика и видит сущность аморальности, - заметил Гоген. - Вы читали, в чем обвиняет нас "Меркюр де Франс"? В культе безобразия.
- То же самое критики говорят и по моему адресу, - сказал Золя. - Одна графиня недавно мне заявляет: "Ах, дорогой Золя, почему вы, человек такого необыкновенного таланта, ворочаете камни, только бы увидеть, какие грязные насекомые копошатся под ними?"
Лотрек вынул из кармана старую газетную вырезку.
- Послушайте, что написал критик о моих полотнах, выставленных в Салоне независимых. "Тулуз-Лотрека следует упрекнуть в смаковании пошлых забав, грубого веселья и "низких предметов". Его, по-видимому, не трогает ни красота человеческих лиц, ни изящество форм, ни грация движений. Правда, он поистине вдохновенной кистью выводит напоказ уродливые, неуклюжие и отталкивающие создания, но разве нам нужна такая извращенность?"
- Тени Франса Хальса, - пробормотал Винсент.
- Что ж, критик не ошибается, - повысил голос Съра. - Если вы, друзья, неповинны в извращенности, то тем не менее вы заблуждаетесь. Искусство должно иметь дело с абстрактными вещами - с цветом, линией, тоном. Оно не может быть средством улучшения социальных условий или какой-то погоней за безобразным. Живопись, подобно музыке, должна отрешиться от повседневной действительности.
- В прошлом году умер Виктор Гюго, - сказал Золя, - и с ним умерла целая культура. Культура изящных жестов, романтики, искусной лжи и стыдливых умолчаний. Мои книги прокладывают путь новой культуре, не скованной моралью, - культуре двадцатого века. То же делает ваша живопись. Бугро еще влачит свои мощи по улицам Парижа, но он занемог в тот день, когда Эдуард Мане выставил свой "Завтрак на траве", и был заживо погребен, когда Мане в последний раз прикоснулся кистью к "Олимпии". Да, Мане уже нет в живых, нет и Домье, но еще живы и Дега, и Лотрек, и Гоген, которые продолжают их дело.
- Добавьте к этому списку Винсента Ван Гога, - сказал Тулуз-Лотрек.
- Поставьте его имя первым! - воскликнул Руссо.
- Отлично, Винсент, - улыбнулся Золя. - Вы приобщены к культу безобразия. Согласны ли вы стать его адептом?
- Увы, - сказал Винсент, - боюсь, что я приобщен к этому культу с рождения.
- Давайте сформулируем наш манифест, господа, - предложил Золя. - Во-первых, мы утверждаем, что все правдивое прекрасно, независимо от того, каким бы отвратительным оно ни казалось. Мы принимаем все, что существует в природе, без всяких исключений. Мы считаем, что в жестокой правде больше красоты, чем в красивой лжи, что в деревенской жизни больше поэзии, чем во всех салонах Парижа. Мы думаем, что страдание, - благо, ибо это самое глубокое из всех человеческих чувств. Мы убеждены, что чувственная любовь - прекрасна, пусть даже ее олицетворяют уличная шлюха и сутенер. Мы считаем, что характер выше безобразия, страдание выше изящности, а суровая неприкрытая действительность выше всех богатств Франции. Мы принимаем жизнь во всей ее полноте, без всяких моральных ограничений. Мы полагаем, что проститутка ничем не хуже графини, привратник - генерала, крестьянин - министра, - ибо все они часть природы, все вплетены в ткань жизни!
- Поднимем бокалы, господа! - вскричал Тулуз-Лотрек. - Выпьем за безнравственность и культ безобразия. Пусть этот культ сделает мир более прекрасным, пусть он сотворит его заново!
- Какой вздор! - сказал Сезанн.
- Вздор и чепуха, - подтвердил Жорж Съра.
 |
| Завтрак на траве, 1863 Музей д'Орсэ, Париж |
 |
| Олимпия, 1863 Музей д'Орсэ, Париж |
No comments:
Post a Comment